Это словосочетание ужасно надоело, и я бы его не употреблял, но годы идут, а диагноз не меняется. Беспамятство лечится только возвращением реальной истории, начиная от семейной (на сколько колен, как далеко вы знаете историю своего рода? знаете биографии своих родственников в советский период?), заканчивая политической (невозможно понять причины чернобыльской катастрофы, не зная, как власти работали с дезинформацией во время схожей аварии в 1957 году в закрытом Челябинске-40). Если государство потакает забвению, то остаётся лишь противостоять ему на личном уровне или объединяясь. Так, например, поступили волонтёры, собравшиеся вокруг проекта Дениса Карагодина о харбинском деле, которые вызвались от руки переписывать документы в архивах — фотографировать запретила ФСБ.
Действовать важно ещё и потому, что забвение может настать раньше, чем мы думаем. Мы воспринимаем время и удерживаем в памяти детализированное прошлое всё хуже — у нас увеличивается объём оперативной памяти, но уменьшается объём хранения всего, что не нужно сию секунду. В том числе поэтому, заботливо сохраняя прошлое и инспирируя проекты вроде prozhito.org и iremember.ru, мы помогаем самим себе. Разбираясь в прошлом, мы тренируем и моральную мышцу — ту, которая сопротивляется постправде, вынося определение, что в прошлом было добром, что злом, а что попало в серую зону. Именно неспящая память отодвигает социум от цифрового ГУЛАГа, а не использование VPN и Tor.
Нас ждёт не цифровая колючая проволока с часовыми на вышках, которой принято пугать, а иное — зона, не верящая в объективную истину и убеждённая, что населена самыми свободными, добрыми и внимательными в мире людьми, просто забывчивыми.
